Философский клуб "Сократ"

Этот параграф посвящён рассмотрению нашей гипотезы на материале гуманитарного знания. Мы считаем, что гуманистическая (не-медицинская, отношенческая) психотерапия представляет собой квинтессенцию гуманитарного знания и практики. В ней с наибольшей интенсивностью проступают все аспекты человеческого бытия и межчеловеческих отношений [141]. Психотерапия стала полигоном для обкатки новых идей и технологий, психотерапевтические отношения интенсифицируют человеческие отношения и в этих отношениях во всем многообразии проявляются как наиболее сложные человеческие проблемы, так и пиковые состояния человеческого духа. Реальные отношения вовлеченных в процесс психотерапевтических отношений и личностных и духовных трансформаций людей не только обнажают все мыслимые проблемы, но и являются источником духовного взлёта. Психотерапевтический процесс требует от психологов и психотерапевтов разносторонних гуманитарных знаний (психологии, истории, лингвистики, искусствоведения и др.), а также серьёзной естественнонаучной подготовки, и, главное, собственного жизненного опыта и опыта личных изменений [141], [203]. Ни в одной сфере деятельности (исключая педагогическую) нельзя столкнуться с такой интенсивностью взаимопроникновения личного опыта, эрудиции, формального образования и реальных человеческих отношений. В сфере чистых гуманитарных исследователей возможно (иногда и нужно, и неизбежно) сохранять дистанцию с познаваемой реальностью (текстами, биографиями, человеческими отношениями и т.д.), в области политических и социальных практик возможно профессиональное отстранение (часто приводящее к личностным деформациям и повышенному цинизму таких «профессионалов»), невовлечённость, которые на первый взгляд не имеют последствий. В психотерапевтических отношениях это не просто невозможно и недопустимо с этических или технологических позиций, но и губительно с точки зрения результатов работы, которые выражаются в конкретных, осязаемых несчастьях, а порой и трагедиях людей. «На протяжении многих лет теоретики и наставники буду­щих психотерапевтов, например Ролло Мэй, указывали на то, что подготовка клиницистов должна включать преимущественно гумани­тарные дисциплины, нежели психологию как таковую, поскольку «именно гума­нитарные науки знакомят с мифами и символами, определявшими мировоззрение представителей разных эпох». Изучение истории, литературы, искусства и фило­софии готовит студента к пониманию прошлого и будущего.

Лучшие из лучших клиницистов прекрасно ориентируются не только в психо­терапии и психологии, но и во многих других областях знаний. Они знакомы не только с психопатологией и психологией развития, но и с достижениями биохи­мии, социологии, гуманитарных дисциплин. Что касается философии, то клини­цист должен знать все ее основные направления. С позиций метафизики мы пы­таемся формулировать принципы универсальной реальности и функционирова­ния мира вообще. Онтология помогает нам открыть для себя и помочь другим понять основную структуру и смысл существования. Этика, конечно, играет зна­чительную роль не только в формировании профессионального поведения, но и помогает клиенту ответить на вопросы: что для меня хорошо и что мне делать? Логика лежит в основе научного подхода и обоснованного принятия решений, что является важнейшей составляющей клинической диагностики. И, наконец, эпистемология изучает законы познания. В конце концов, именно приобретение зна­ний является главной целью практически любой психотерапии» [101, с. 90].

По этой причине, мы считаем, что использование проблем психотерапевтической теории и практики не только целесообразно в нашей работе, но и необходимо для проверки действенности и жизнеспособности отстаиваемых нами идей.

В данном параграфе мы подвергнем переосмыслению «метафизическую основу» психотерапевтических концепций с позиций предлагаемого нами подхода. В результате мы рассчитываем доказать плодотворность этих идей как для возможностей рационального осмысления психотерапии как гуманитарного дискурса, так и их плодотворность в совершенствовании нормативной базы психотерапевтической практики.

Итак, мы утверждаем, что рассмотрение не-медициской, отношенческой психотерапии наиболее удачно с точки зрения выделения и решения проблемы познания человека человеком. Современная психотерапия, претендующая на самоопределение в качестве самостоятельной науки [165], с одной стороны, наиболее «чувствительна» к проблеме объективности познания человеческой субъективности, с другой, по-прежнему, остаётся в рамках классической субъект-объектной парадигмы познания. Между тем, внутри психотерапевтической науки и практики всё отчётливее проявляется тенденция к изменению взгляда на природу познания и достижения истинности [165].

Мы не будем классифицировать психотерапевтические парадигмы как таковые, но рассмотрим эпистемологические основания познания, которых придерживаются теоретики и практики основных психотерапевтических традиций и подвергнем их переосмыслению с позиции вовлечённости в совместное самоосуществление как условия объективности понимания. При этом, попробуем доказать, что в генезисе понимания терапевтических отношений проявляется тенденция к изменению взаимодействия между «терапевтом» и «пациентом» от манипулятивных «субъект-объектных», когда «терапевт» выступает инициатором и главным исполнителем «терапевтических» изменений «пациента», к «субъект-субъектным» отношениям, предполагающим со-проживание и со-изменение как «пациента», так «терапевта». Причём, традиционное деление на «терапевта» и «пациента» постепенно нивелируется (хотя подчас терминологичеки остаётся неизменным), а сам психотерапевтический процесс всё больше перестает быть клиническим и приобретает черты гуманитарной практики переходящей в неотличимое от повседневного бытия, преображённого ценностями и «методами», а точнее, способами бытия, как вовлеченного совместного самоосуществления (жизнетворчество Д.Леонтьева [119], новые практики бытия как нестяжательство и бытие-поперёк А. Секацкого [186] и т.д.).

Для реализации поставленной цели начнём с того, что изложим генетически исходную эпистемологичекую модель, разработанную психоаналитиками.

Сначала следует прояснить общую логическую структуру психоаналитической терапии. Согласно базовым представлениям психоанализа причина порождающая страдания человека самим человеком неосознаётся и представляет собой конфликт, который человек не смог и не может в дальнейшем разрешить. Поэтому основные усилия терапевта и пациента направляются на то, чтобы содержание и обстоятельства конфликта были как можно более точно восстановлены. Уже из этого ясно, что терапевтический процесс в психоанализе тесно связан с гносеологическими задачами поиска истины [183].

Основная последовательность психотерапевтических усилий направлена на актуализацию тех способов действия и переживания, которые характерны (типичны) для пациента и порождают конфликт; через актуализацию осуществляется возможность осознавания этих способов поведения и переживания и посредством толкования актуализированных способов действия и переживания аналитик восстанавливает основной смысловой контекст и значимые взаимосвязи травматического опыта пациента. В терминах психоанализа эта последовательность описывается как приведение в действие регрессии пациента, которая осуществляясь проявляется в переносе, в свою очередь подвергаемом аналитиком толкованию [53].

Но не будем подробно останавливаться на рассмотрении психотерапевтического процесса, а лишь выделим в нём эпистемологическую модель, реализуя которую психоаналитику удаётся в той или иной мере открыть тайну душевной жизни пациента. Эта модель раскрывается в технике толкования того содержания душевной жизни человека, которое проявляется в отношениях с аналитиком.

Техника толкования включает в себя четыре необходимых этапа:

1) вызов регрессии в поведении пациента, который приводит к реинсценированию в переносе содержания конфликта ранних отношений в актуальные отношения с аналитиком;

2) реинсценировка патогенных отношений;

3) анализ травматического опыта, проявляемого в реинсценировке;

4) собственно толкование, в процессе которого выявляются и проясняются смысловые и значимые взаимосвязи травматического опыта [183].

Прежде чем раскрыть смысл перечисленных этапов отметим, что эти этапы в целом воспроизводят классическую схему эксперимента в естественных науках.

Итак, под регрессией в психоанализе понимаются такие «формы переживаний, которые по времени и/или формально можно сопоставить с ранними типами поведения» [224, с. 226]. Регрессия выражается в переносе, представляющим собой «регрессивные инстинктивные желания, нарциссические желания, желания отношений» вводимых в терапевтический процесс «через объекты, которые должны такие желания реализовать, причём так, чтобы прежние объекты, которые опосредовали (или отрицали) удовлетворение, были перенесены на терапевта» [224, с. 233]. Другими словами, это значит, что аналитик должен создать такие условия, при которых пациент станет пытаться использовать его в качестве объекта, который мог бы удовлетворить те потребности, систематическое неудовлетворение которых и порождает травматический конфликт. Собственно это и было названо реинсценировкой переноса. «Регрессивная откровенность в отношениях широкого диапазона детских переживаний, допустимость проявления не только ярких эмоций, исполненных радости, но и фантазий, вызывающих чувство подавленности, неловкости или страха, является существенным условием реконструкции у пациента неосознаваемых взаимосвязей между смыслами» [224, с. 229].

Реконструкция, фигурирующая в цитате, есть предмет следующего за запуском регрессии этапа. На этом этапе аналитик расшифровывает для себя материал, который им поставляет анализируемый, и пытается понять его совершенно особым образом [224, с. 248]. После проведённой реконструкции аналитик делится с анализируемым своим толкованием. Сам процесс толкования в психоанализе трактуется герменевтически и предполагает «поиск, восстановление потерянных, разбитых, искажённых смысловых взаимосвязей и их возвращении в переживания и в область рефлексии анализируемого» [224, с. 249]. Успешность толкования предопределяется следующими условиями:

а) возникновением «текста» из общих переживаний анализируемого и аналитика, в котором проявляется внутренний мир анализируемого;

б) прояснением и выражением скрытых конфликтных переживаний в отношении к терапевту, в переносе и сопротивлениях анализируемого;

в) «озарением» пациента, которое проявляется прежде всего в состоянии эмоционального потрясения и включённости;

г) «проработкой» или «аналитической работой со всеми сопротивлениями и прочими факторами, которые препятствуют тому, чтобы приобретенные в ходе терапии озарения оказали влияние на структурные изменения» пациента, иными словами, чтобы осознанное содержание травматического опыта оказалось включенным в сознательный опыт пациента и привело к его изменениям [224, с. 249-250].

Как мы уже отметили, психоаналитическая модель познания, выраженная в толковании, органично вписывается в классическую экспериментальную схему познания естественных наук. Более того, мы считаем, что психоаналитическая модель содержит в себе всё признаки субъект-объектной парадигмы познания. Это обнаруживается в основных методологических принципах, которых должны придерживаться аналитик и пациент в психотерапевтическом процессе. Так, основной принцип, согласно которому должен себя вести анализируемый – это принцип свободных ассоциаций. Этот принцип является основным, поскольку конфликт, являющийся основной причиной страдания пациент неосознаётся им и потому должен быть, как бы выведен в «освещённую» сознанием зону из «тени» бессознательного. Со своей стороны аналитик, основываясь на принципах отстранённости и нейтральности, создаёт благоприятные условия для раскрытия пациентом своего конфликта. Эти принципы как раз и указывают, что в отношениях пациента и аналитика наличествует асимметричность. С самого начала аналитик занимает именно познавательную позицию в отношении к пациенту - объекту познания, причём в соответствии с классическими естественно-научными принципами объективности.

Отстранённость как познавательный принцип означает, что «терапевт не осуществляет удовлетворения всплывающих потребностей и ограничивается вербальным выражением» [224, с. 225], а нейтральность выражается в стремлении терапевта избегать какого бы ни было вмешательства во внутренний мир пациента.

Иными словами, аналитик стремится удерживать себя в позиции вненаходимости по отношению к субъективности пациента как объекта познания и достичь того преимущества, которое позволило бы быть «объективным» и, которое З. Фрейд назвал «равнораспределённым вниманием» [224, с. 229].

Но здесь психоаналитический метод встречает затруднения, по сравнению с классическим естествоиспытателем, например, физиком. Хотя и в естественных науках такая проблема существует [216]. Речь идёт об основаниях, на которых возможна сама интерпретация полученных наблюдений. Дело в том, что вненаходимость как познавательный принцип должен оберегать исследователя от собственной субъективности, привносимой личным опытом и эмоциональной вовлеченностью. Но, как в ситуации вненаходимости можно толковать воспринятое? Сам З. Фрейд считал, что «в своём собственном бессознательном каждый человек обладает инструментом, при помощи которого он способен толковать высказывания бессознательного другого» [224, с. 236]. Если отвлечься от тонкостей концептуального аппарата Фрейда и психоанализа, то это значит, что толкование возможно исключительно как сопоставление собственного опыта с опытом другого, а это противоречит принципу вненаходимости. Более того, это значит, что под сомнение ставится и основной принцип, на который должен опираться всякий аналитик – принцип отстранённости и нейтральности.

Попытка преодоления этого противоречия была осуществлена как в самом психоанализе, так и вне психоанализа. Однако для осуществления реформы потребовались изменения некоторых исходных позиций. Всё больше психотерапия стала тяготеть к экзистенциально-гуманистическим ценностям и принципам, а так же к герменевтике, основанной на принципах диалогизма.

Однако, изменения стали зреть и внутри психоаналитической методологии. В этом ключе показательна работа [113], в которой представлена концепция интерсубъективности и доказывается не только необходимость включения субъективного содержания сознания аналитика в процесс отношений с клиентом, но и доказывается неизбежность этого с точки зрения повышения эффективности психотерапии. В этой работе авторы опровергают устоявшуюся в психоанализе концепцию невовлечённости аналитика как условия объективности психоанализа.

Пример трансформации психоанализа обладает особой доказательной силой в отстаивании нашей позиции, поскольку из всех концепций психотерапии психоанализ наиболее привязан к традициям, а, с другой стороны, он в наибольшей степени содержит в себе гносеологический посыл. В этом смысле можно с уверенностью говорить о том, что если подобные перемены происходят в психоанализе, то эти перемены носят фундаментальный характер.

Однако, тенденция которую мы пытаемся в данной работе сделать явной, выражается и в других формах. Одним из показательнейших примеров может служить экзистенциально-гуманистическая психотерапия, базирующаяся во многом на принципах философского экзистенциализма и феноменологии. С одной стороны, показателем является оппозиция представителей этого направления т.н. «эмпирически проверенной терапии» [244], с другой стороны, сама эволюция данного подхода в сторону обоснования онтологии психотерапевтического процесса через диалогические межличностные отношения между клиентом и терапевтом [29], [35]. Обратимся к рассмотрению указанных аргументов подробнее.

В настоящее время психотерапия стала развиваться в двух, во многом противоречивых, направлениях. Одна из них, так называемая эмпирически проверенная терапия. Это направление представляет собой практику «управляемой заботы», эффективность которой подтверждается «объективными» исследованиями. Фактически данное направление есть краткосрочная когнитивно-бихевиоральная терапия, основанная на чётких предписаниях и алгоритмах, которые надлежит использовать, обученному им терапевту. Такой вид терапии легко поддаётся администрированию, и «эмпирической» проверке эффективности, основанной на постоянных измерениях, чётко сформулированных параметров психотерапевтического процесса. Поскольку такой вид практики поддаётся количественному выражению, он очень удобен с точки зрения экономической целесообразности. В определённом смысле такой вид психотерапии является аналогом тех преобразований, которые ведутся в настоящее время в образовательном процессе как в средней, так и в высшей школе: введение единых критериев успеваемости, введение тестовых измерительных процедур, количественное выражение качественных характеристик образовательного процесса и его результатов [104], [128] и т.п. Интересно отметить, что противники данного направления психотерапевтической практики оказываются в «беззащитном» положении, поскольку они очень ограничены в «эмпирических» доказательствах ложности такого пути в психотерапии [244]. «Они (опытные старшие клиницисты – примечание автора) нутром чуют, что это неправильно, и даже подозревают присутствие какого-то волшебства, но у них нет доказательного, обоснованного ответа, и, в целом, они сложили оружие и попытались вернуться к своей работе, надеясь, что этот кошмар скоро закончится» [244, с. 297]. Контраргументы в большинстве случаев представляют либо умозрительные выкладки и обобщения своего опыта работы, либо метааналитические разборы работ сторонников эмпирически проверенной терапии. Понятно, что с точки зрения эмпиристов умозрительные обобщения собственного опыта стоят не многого, по сравнению со статистически отобранными выкладками первых. Однако мы указывали, и продолжаем настаивать, что эмпирические способы познания, основанные на умозаключениях позитивистского, псевдообъективистского толка сами нуждаются в обосновании.